Александр Архангельский : Как Пушкин стал Пушкиным

Конспект

В 1830-х годах по России бродила забавная история. Некий Пётр Маркович ворвался к детям, которых мать пыталась задобрить черносливом, и закричал: «Дети, не ешьте черносливу, поезжайте — там будет Пушкин! Он весь сахарный, и зад у него яблочный. Его разрежут, и всем вам будет по кусочку!» Дети разревелись: «Не хотим черносливу, хотим Пушкина!» Их повезли, они сбежались к поэту, облизываясь, но, увидев, что он не сахарный, а «кожаный», совсем опешили. Эту историю рассказал в письме сам Пушкин — с насмешкой, конечно, но и с пророческим пониманием: его действительно разделят, как библейские хлеба, на тысячу кусочков, и каждому достанется свой. Вопрос в том, что именно сделало этого «кожаного» человека тем самым Пушкиным — не просто поэтом своей эпохи, а центром притяжения всей русской культуры на столетия вперёд.

Роторная машина, железная дорога и читатель, который стал проще

Нам кажется, что мы — первое поколение, столкнувшееся с технологическим переворотом. Но пушкинское поколение вошло в жизнь в момент не менее радикального слома. Появились новые печатные машины: две бобины, бумага несётся мимо, сверху печатная форма шлёпает страницы — и тиражи подскакивают до невиданных прежде цифр. А что значит больше тиражей? Больше читателей. А больше читателей — значит проще аудитория. И вот уже у писателя возникает соблазн стать «попримитивнее, подоступнее, поглупее». Кто-то из современников Пушкина по этому пути пошёл. Пушкин — нет. Он стоял на своём: двигаться одновременно в глубину и в простоту. Эти два качества — глубина и простота — станут ключом ко всему, что он сделал.

Пушкин мечтал о железной дороге, заказывал статьи о ней, изучал проекты — но так и не увидел первого поезда, хотя тот был запущен в 1837 году, в год его гибели. Не дожил он и до дагерротипа — прототипа фотографии. Зато он первым понял, что технологии меняют не только производство, но и отношения между автором и читателем, между словом и миром. И ответил на этот вызов так, как никто другой не сумел.

Лицей, который готовил чиновников, а получил поэта

Царскосельский лицей часто представляют рассадником поэтов — Кюхельбекер, Дельвиг, Пущин, сам Пушкин. Но создавался он совсем для другого. Александр I в 1810 году задумался о неизбежной войне с Наполеоном и о том, что будет после победы. Будут реформы — и нужны те, кто их проведёт. План лицея писал Сперанский одновременно с планом отступательной войны Барклая де Толли. Мальчиков вырывали из «косного семейного быта», чтобы вырастить из них будущих вершителей русской политики.

Но Александр разочаровался в либеральных реформах. Образование, задуманное для штучного изготовления элиты, превратилось просто в хорошее образование. А люди, его получившие, уже ощущали себя теми, кому суждено вершить историю. Если вам не дают делать это как политикам — куда вы идёте? В ближайшее ответвление: в литературу. Литература даёт возможность влиять на умы. Пушкин на выходе из лицея встал перед выбором: кем быть? И начал развиваться с невероятной скоростью — как будто предчувствуя, что прожить ему предстоит немного.

Четыре принципа, которые сделали Пушкина Пушкиным

Первый принцип — экономия. Пушкин мало что изобретал — он брал старые приёмы, сталкивал их с новыми и высекал искру. «Богами вам ещё даны златые дни, златые ночи» — «златые дни» это штамп, привычное выражение XVIII века. Но рядом поставлены «златые ночи» — и неожиданное сочетание пробуждает жизнь в уснувшем клише. «Томных дев устремлены на вас внимательные очи» — у томных дев не может быть внимательных очей, и это столкновение рождает совершенно новый образ. Штамп превращается в открытие.

Второй принцип — сочетание несочетаемого. Стихотворение «Отрок» — всего четыре строчки, а в них уместились русский пейзаж, русский герой (Ломоносов), стилизованный древнегреческий размер и прямая цитата из Евангелия. «Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы. Будешь умы уловлять, будешь помощник царям». Ломоносов предстаёт евангельским апостолом, превращённым в древнегреческого мудреца, который становится русским помощником царям — апостолом просвещения. И всё это — в четырёх строчках.

Третий принцип — превращение России в образ всемирного пространства. Пушкин описывает парней, играющих в бабки — грубую народную забаву — стилизованным античным гекзаметром, языком Гомера. Скульптуры Пименова и Логановского, изображающие эту игру, стилизованы под античность — и Пушкин подхватывает этот жест, совмещая русскую удаль с римским величием, Петербург с Элладой.

Четвёртый принцип — конструктивное деление мира надвое. Множество пушкинских стихотворений разрубаются посередине противительным союзом «но». Первая часть — сатира, грубая, злая. Вторая — элегия, нежная, освобождающая. «Когда за городом задумчив я брожу» — сначала отвратительное городское кладбище, «решётки, столбики, нарядные гробницы, под коими гниют все мертвецы столицы». Потом обрыв строки — и вдруг: «Но как же любо мне осеннею порой в вечерней тишине в деревне посещать кладбище родовое». Две стороны жизни, совмещённые воедино и разделённые, как часовым, одним коротким словом.

Драматург, опередивший собственную эпоху

«Борис Годунов» — пьеса, которую невозможно было поставить в пушкинское время. Народные сцены требовали Большого театра — но камерные эпизоды там терялись. Интимные разговоры идеально подходили для маленького усадебного театра Гонзаги — но там не поместились бы массовые сцены. Бегать из одного театра в другой зрители, понятно, не могли. Пушкин предлагал решения, невозможные для технологий своей эпохи.

Ещё поразительнее история с двумя финалами. В 1825 году пьеса заканчивалась криком толпы: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович!» В издании 1831 года появилась знаменитая ремарка: «Народ безмолвствует». Сегодняшний режиссёр легко поставил бы обе концовки одновременно — на одной половине сцены толпа кричит, на другой молчит. Народ принимает ответственность за происходящий ужас — и не принимает. Но в XIX веке такое было технически немыслимо. Пушкинская мысль обгоняла время на десятилетия, и это было его удачей — и неудачей его эпохи, которая не сумела это разгадать.

Искушение идеологией и путь назад к себе

В 1826 году Николай I вызвал Пушкина из ссылки и предложил неформальную сделку: поэт примиряется с властью, а власть даёт ему цензурные привилегии. Пушкин не скрыл от царя, что был бы на Сенатской площади — «потому что там были мои друзья». Но он принял роль, которая чуть не стоила ему всего: роль идеолога империи. Он стал придворным историографом, начал писать историю Петра I — фактически выстраивая имперскую идеологию через прошлое, пока Уваров формулировал свою триаду «православие, самодержавие, народность» для настоящего.

В 1831 году Пушкин написал «Клеветникам России» — стихи, оправдывающие подавление польского восстания. Звучные, энергичные, мощные — и «немножко бесчеловечные». Его ближайший друг Вяземский вынес приговор: «Будь у нас гласность печати, никогда Пушкин не осмелился бы воспеть победы Паскевича». В черновиках того времени сохранились наброски ещё более жёстких текстов — плохо написанных, чужими словами, опасно напоминающих переписку с шефом тайной полиции Бенкендорфом. Пушкин стоял на грани, за которой мог перестать быть Пушкиным.

Но он нашёл выход. Ему в руки попала книга Токвиля об Америке, и оттуда он узнал о явлении, для которого в его языке не было слова, — об индивидуализме. Пушкин нашёл свой аналог: «самостоянье человека». И написал стихотворение «Из Пиндемонти», которое стало ответом самому себе, автору «Клеветников России». Первая часть — сатира, почти цитирующая прежние имперские интонации: «Не дорого ценю я громкие права, от коих не одна кружится голова». Потом строка разрубается — и начинается совсем другая музыка: «Никому отчёта не давать, себе лишь самому служить и угождать; для власти, для ливреи не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи». Человек не служит государству и не враждует с ним — он сам себе центр и смысл.

Заявление об отставке в стихах

В 1836 году Пушкин начал выпускать журнал «Современник». Первый номер — программный, как манифест. И открывается он стихотворением «Пир Петра Первого». Контекст был прозрачен для каждого читателя: в декабре 1835-го исполнилось десять лет со дня восстания декабристов, все ждали помилования — и никто ничего не дождался. Пушкин берёт тему, как образцовый государь Пётр мирится со своими подданными: «Он с подданным мирится, виноватому вину отпуская, веселится, кружку пенит с ним одну, и в чело его целует, светел сердцем и лицом, и прощенье торжествует, как победу над врагом».

Это не призыв и не просьба. Декабристы уже не помилованы — решение принято. Это разрыв. Пушкин подаёт заявление об отставке с должности имперского идеолога — от имени той самой триады «православие, самодержавие, народность», которую сам помогал выстраивать. Провал его миссии как политика стал победой как писателя. И эта победа осталась с ним — и с нами.

После смерти Пушкина начался процесс канонизации: собрание сочинений, памятник на народные деньги в 1880 году, присвоение его образа каждой следующей властью. В 1937-м, в год Большого террора, на стене монастыря повесили гигантский портрет поэта — как иконы маленького земного бога. Художник Кончаловский переписал свой портрет: в версии 1932 года Пушкин сидел с голыми ногами, рубаха расстёгнута до пупа — живой, весёлый, противоречивый. В версии 1937-го ноги стыдливо прикрыты жёлтеньким одеяльцем. Бога с голыми ногами рисовать не положено. Революционная и монархическая, религиозная и антирелигиозная, вчерашняя и завтрашняя идеологии — все умещаются в политическую матрицу и все не имеют к Пушкину никакого отношения. Потому что он слишком разнообразен, и