Мы поговорим о любви и эмоциях. Основоположник теории эволюции, Чарльз Дарвин нашел многие выражения эмоций универсальными для разных животных и человека. Сейчас мы знаем, что что способности животных к сопереживанию, политическим играм в сообществе и даже к самосознанию поддаются экспериментальному изучению. А что лежит в основе выбора партнера? Как возникают брачные ритуалы? Могут ли животные полюбить не за красоту, а за ум? (то, что у людей называется sapiosexuality)? Биологов интересуют прежде всего закономерности, а разгадать их бывает нелегко.
Вот молодой лев, прогнав постаревшего главу прайда, обходит новые владения и методично душит всех найденных львят. Львица нежно лижет морду убийце своих детей. Где же ее сердце? Серый гусь, исполнив обязательства по отношению к гусыне, исполнить завершающий торжествующий клич спешит к своему другу, как бы говоря «а думал я все это время о тебе!» Каков эволюционный драйвер гомосексуализма? С чем связаны моногамия и полигамия гетеросексуальных отношений? Да и для всех ли возможна любовь? В сообществах муравьев, пчел и некоторых млекопитающих многочисленные рабочие особи лишены способности размножаться. Но и эмоционально близкие нам обезьянки – мармозетки, сурикаты или волки могут прожить жизнь, не имея от «начальства» разрешения иметь детей. Но значит ли это, что они любви не знают? А кстати, дает ли современная биология определение любви? Поговорим об основных понятиях, примерах, трендах и перспективах.
Войдите для просмотра записи
Эта запись доступна только для зарегистрированных пользователей с подпиской или билетом.
Могут ли животные любить?
От дарвиновских теорий до «политических игр» и секретов социальной жизни животных.
Конспект
В современной биологии нет определения любви. Есть определения альтруизма, есть формальное понятие theory of mind, есть строгие модели эволюционных стратегий — а вот любовь ускользает от научного словаря. И всё же биологи изучают её со всех сторон, разбирая на составные части: привязанность, аффилиацию, репродуктивные стратегии, жертвенность, ритуалы ухаживания. Получается целое созвездие процессов, каждый со своими методами и подходами. Можно ли из этих осколков собрать единую картину? Попробуем.
Моногамия — не для всех и не навсегда
Прерийные полёвки из североамериканских степей долгое время считались эталоном моногамии в животном мире. Самец и самка неразлучны, постоянно ласкают друг друга, иногда засыпают в объятиях от чувства защищённости. Самец активно участвует в выращивании потомства. Лет тридцать назад учёные были уверены, что секрет этой идиллии — окситоцин, «гормон любви», вырабатываемый задней долей гипофиза. Казалось, вот он — молекулярный ключ к верности. Но недавний эксперимент перевернул эту красивую схему: исследователи создали полёвок с генетически отредактированными эмбрионами, лишёнными способности воспринимать окситоцин. И что же? Эти мышки по-прежнему были привязаны к партнёрам и детям, неплохо справлялись с выкармливанием потомства — разве что молока выделяли чуть меньше. Полёвки, оказывается, не так уж нуждаются в «гормоне любви» для прочности своего союза.
На другом конце спектра — промискуитет, когда «все со всеми». Но и тут реальность сложнее ярлыков. Луговой тетерев, которого традиционно записывали в промискуитетные виды, мог бы возразить: «Я просто не афиширую отношения с партнёрами вне копуляции. А привязанность и избирательность у меня есть». Между этими полюсами — полигиния (один самец, несколько самок), полиандрия (одна самка, несколько самцов) и бесконечное разнообразие промежуточных вариантов. У африканской яканы, которую называют Jesus bird за умение «бежать по воде», роли полностью перевёрнуты: гнездо строит, насиживает и воспитывает птенцов самец, а самки территориальны и агрессивно борются друг с другом за его внимание.
А где же люди? Рейтинг моногамии можно измерить, подсчитав процент полнородных сиблингов — детёнышей от одного и того же партнёра. Абсолютный чемпион — оленья мышка, почти сто процентов. Абсолютный антирекорд — шотландская овечка Soay с жалким одним процентом. Люди с показателем 66% расположились где-то между бобрами и сурикатами, совсем рядом с гиббонами (64%). Даже птицы, 90% которых считаются социально моногамными, при генетическом анализе оказываются далеко не столь верными: далеко не все птенцы в гнезде — от «официального» партнёра. Дарвин в 1871 году бросил фразу, что женщины застенчивы и кокетливы, а мужчины брутальны и устремлены во все стороны. Пушкин за сорок лет до него писал почти то же самое другу Плетнёву: «мальчики станут повесничать, а девочки кокетничать». Но современная биология показывает, что этот викторианский взгляд — грубое упрощение.
Любовь только с разрешения начальства
У львов в прайде — один самец и около двадцати львиц, обычно близких родственниц: мать, её подросшие дочери, сёстры. Это классическое кооперативное размножение. Львицы совместно охотятся, совместно защищают и выкармливают львят. Но когда лев стареет — а соседние холостяки оценивают это по ослабевшему рёву, слышному на всю округу, — на его место приходит молодой самец. Первое, что он делает, — убивает всех львят в прайде. Так он избавляется от необходимости вкладываться в чужое потомство и приводит львиц в состояние готовности к размножению. Львица сначала пытается защитить детёнышей, но быстро смиряется — и лижет лицо убийце. Жестокая арифметика эволюции.
Среди кошачьих львы — единственные с коммунальной структурой сообщества. Но кооперативное размножение встречается и у сурикатов, волков, мармозеток, некоторых птиц — всего около 9% видов птиц и лишь 1% млекопитающих. Во всех этих системах есть общий принцип: помощники — потомки доминирующей пары разного возраста — жертвуют собственным размножением ради выращивания чужих детёнышей. У мармозеток бэбиситтеры передают малышей с рук на руки, а мама получает детёныша в основном только покормить. У сурикатов помощник-учитель обучает потомство доминирующей самки ловить скорпионов — при этом у него самого рёбра наружу, потому что кормят его остальные члены группы, и не всегда вовремя. Почему он не уходит? Потому что вне группы, под прессом хищников, сурикат долго не проживёт.
Жизнь помощников — это постоянная конкуренция, страх наказания и подавленная сексуальная энергия. По наблюдениям исследовательницы Юлии Говоровой, много лет жившей бок о бок с волками и сурикатами, результат — инфаркты, инсульты, эпилепсия. Крайняя точка этого пути — эусоциальность, полный отказ помощников от размножения. У муравьёв, пчёл и термитов это известно давно. Но оказалось, что эусоциальные грызуны тоже существуют: у голых землекопов размножается только царская пара, а самка физически — укусами и феромонами — подавляет репродуктивную функцию всех остальных.
Подарки, танцы и шелковые шарики: как завоевать партнёра
Стадии ухаживания удивительно похожи у самых разных существ — от колюшки до человека: флирт, распознавание, сближение, синхронизация движений, выработка общего «языка» пары. Эксперименты с колюшками показали, что самка выбирает не столько самого умного самца, сколько наиболее владеющего собой — того, кто способен удержаться от импульсивного броска на добычу. Селф-контроль оказывается привлекательнее интеллекта.
Птицы шалашники пошли совершенно особым эволюционным путём. Вместо пышного брачного наряда самец строит шалаш — сложное сооружение, декорированное перьями, камушками, собранными предметами — и танцует внутри него, поднося украшения к лицу самки. Если исследователи похищают декор, самец быстро его восполняет; если лишить такой возможности — шансы привлечь самку падают. После короткого спаривания самка уходит строить гнездо одна, а самец принимает в шалаше новых посетительниц. Аналогичные «архитекторы» обнаружились даже среди рыб: одни виды строят кратеры, другие — «замки», и у гибридов поочерёдно активируются гены то одной, то другой формы.
У чомг (больших поганок) самец ныряет на дно и преподносит самке пучок водорослей — внешний сигнал привлекательности и одновременно тест на физическую форму. Крошечные танцующие комарики, родственники дрозофилы, дарят самке кусочек добычи, завёрнутый в застывающую на воздухе слюну — шелковый шарик. Пока самка его разворачивает и ест, самец спаривается. Но некоторые виды пошли дальше: они преподносят пустой шарик, без начинки. Как говорила Офелия: «Порядочные девушки не ценят, когда им дарят, а потом изменят». Тем не менее, достаточный процент самок «ведётся» на обман, и этого хватает, чтобы стратегия пустого подарка сохранялась в эволюции.
Но есть и более оптимистичный пример. Самцы соек, выбирая подарок для самки, учитывают её желания вопреки своим собственным. В эксперименте самку кормили мучными червями до отвращения. Самец, которому лично очень хотелось мучного червяка, оценивал ситуацию, оставлял червяка и летел к другой кормушке за тем, что самке, по его расчётам, понравится больше. Это поведение вошло в научную литературу не как исследование систем размножения, а как свидетельство theory of mind — способности встать на место другого.
Камень-ножницы-бумага: баланс стратегий в одной популяции
Ещё в конце семидесятых годов у пятнистых ящериц обнаружили нечто поразительное: в одной популяции сосуществуют три жёстко закреплённые репродуктивные стратегии, и определить стратегию самца можно по цвету горла. Оранжевое горло — владелец гарема, охраняющий большую территорию с множеством самок. Синее горло — моногамный самец с одной самочкой и одной норкой, способный вместе с партнёршей прогнать чужака. Жёлтое горло — вор копуляций, который бегает где хочет, при встрече с «оранжевым» прикидывается самкой, а потом ищет свободных партнёрш. Преимущество циклически переходит от одной стратегии к другой в зависимости от условий среды — точно как в игре «камень-ножницы-бумага». Это эволюционно стабильный баланс, который невозможно нарушить.
Самцы при этом не видят собственного горла — цвет для них не руководство к действию, а генетический маркер, определяющий весь комплекс поведения. Для самок, впрочем, цвет горла — один из сигналов при выборе партнёра, хотя значение имеет весь поведенческий комплекс в целом. Похожий баланс стратегий, как выяснилось, существует и у прерийных полёвок: большинство моногамны, но постоянный процент «нарушителей» — не случайность, а устойчивая эволюционная стратегия.
От любви до агрессии — один гормон
Конрад Лоренц ещё подростком пережил шок: его голубка — нежнейшее, казалось бы, существо — наутро с удовольствием расклёвывала мозг убитого ей партнёра. Голуби чрезвычайно агрессивны. Так же агрессивны «мимимишные» хомячки. Самые ласковые животные нередко оказываются самыми жестокими — и современная нейробиология объясняет почему.
В элегантном эксперименте с оптогенетикой — технологией, позволяющей управлять нейронами с помощью света — лабораторным мышам вживили датчики, в которых рецепторы окситоцина реагировали на освещение. Когда самцов выпустили на пустую арену и индуцировали выброс окситоцина, они стали дружелюбнее друг к другу. Но стоило поместить тех же самцов в среду с укрытиями и пищей — среду, порождающую конкуренцию, — тот же самый окситоцин в том же количестве вызвал не любовь, а агрессию. Окситоцин оказался не «гормоном любви», а «гормоном социальности» — молекулой, которая усиливает любую социальную реакцию, уместную в данном контексте. Столь же двусмыслен серотонин: при определённых условиях «гормон счастья» может провоцировать депрессию. Именно поэтому ни инъекции окситоцина, ни инъекции серотонина не помогают при аутизме — надежды десяти-двадцатилетней давности не оправдались.
Полюбят ли корову Веронику за ум?
Несколько месяцев назад интернет облетели ролики про корову Веронику — немолодую дойную корову, которая берёт швабру губами и языком и чешет себе труднодоступные места. Настоящая орудийная деятельность, настоящая инновация — поведение, которое животное придумало для улучшения собственной жизни. Вероника живёт на ферме свободно, делает что хочет и достигла возраста, какого достигают немногие коровы. Если предоставить такие условия другим — возможно, инноваторов окажется больше.
Но вот что показательно: два орангутана на Борнео в 2008 году научились у людей ловить рыбу копьём. За все прошедшие годы ни один сородич им не подражал. Джейн Гудолл сорок лет наблюдала за популяцией шимпанзе-«щелкунчиков», которые раскалывали орехи камнями. Соседняя популяция, имевшая в распоряжении и камни, и орехи, так и не переняла этот навык. Молодые носители инновации состарились и умерли, а подражателей не нашлось. Инновации вынуждены распространяться в вязкой среде носителей врождённого стереотипа — животные наблюдают за изобретателями с любопытством, но не спешат повторять. Собственно, это и отвечает на вопрос, почему шимпанзе до сих пор сидят голые под дождём.
Так полюбят ли корову Веронику за её ум? Возможен ли в природе эволюционный отбор на интеллект и креативность — то, что применительно к людям называют sapiosexuality? Скорее всего, ответ ближе к отрицательному. Простые инновации могут передаваться, но сложные — гаснут. Сообщество почти никогда не использует способности своих членов рационально. У муравьёв-рабовладельцев, чьи «рабы» (муравьи другого вида) справляются практически с любой работой лучше хозяев, рабовладельцы всё равно вырывают куколку из жвал раба и несут сами — хотя с большой вероятностью уронят. Даже для муравья важен престиж. Охранник у сурикатов может обладать высочайшим интеллектуальным потенциалом — в рамках ума суриката, — но он никогда не будет реализован. Любовь в природе — это созвездие процессов, где рациональность уступает место гормонам, ритуалам и слепой силе эволюционного баланса.
